Разговор
Сайфиддину Шералиеву посвящается
В самый разгар весны Старый художник в своей мастерской был занят работой. Он стоял молча напротив мольберта – старого треножного друга, с которым в поисках неповторимого и прекрасного пейзажа они прошли тысячи километров. На старом потертом столе, допотопных шкафах юрского периода, на обшарпанных стенах можно было видеть десятки маленьких и больших, завершенных и незаконченных картин, черно-белых зарисовок – пейзажей, этюдов, портретов сельских женщин, стариков, разной другой утвари. Грязный дощатый пол, запыленные глиняные и бронзовые кувшины говорили о том, уже более года никто не убирался здесь. На самом деле хозяин дома и его друзья, в основном художники, привыкли к этому беспорядку и не замечали ничего, считали это в порядке вещей. Главным было то, что десятки его шедевров, которые украшали выставочные залы и были приобретены коллекционерами и любителями живописи различных уголках страны, ближнего и дальнего зарубежья, были созданы именно здесь… Старому художнику удалось претворить свою мечту – он завершил, наконец-то, работу над автопортретом, сделал завершающие мазки и подписался в уголочке. Сделав несколько шагов назад, он стал внимательно разглядывать работу. Наклоняя голову то влево, то вправо, рассматривал портрет с разных ракурсов. «О боже, оказывается, морщины могут украшать человека!». Бреясь каждый день, он как-то не обращал на них внимания. А теперь? Портрет стоит на мольберте, и он может рассматривать, сколько душе угодно и даже посчитать их. Каждая из этих морщин является свидетелем его тайн, кусочков его жизни, пройденного им пути…
– Вот так, старик! – с ноткой сожаления сказал Старый художник, с гордостью оглядывая портрет.
В это мгновенье в открытые настежь окна бесцеремонно влетела какая-то птичка. Сделав круг по комнате, она плавно села на краешек мольберта.
– Эй, птичка! Откуда ты появилась?
– Откуда! Откуда! Откуда! - невнятно стал повторять попугай.
– Ты, красавец, пить, есть хочешь? – спросил Старый художник.
– Хочеш-шшь! Хочеш-шшь! Хочеш-шшь!
– Ты посмотри, какой болтун! – поразился Художник и сел в старое кресло.
Попугай взлетел, сел на прибитый к стене большой гвоздь и взмахнул крыльями. На гвозде висели большие деревянные счеты.
– Прошу, случайно не запачкай…– не двигаясь с места, сказал хозяин мастерской.
– Ни – ни – ни! – закричала птичка, оглядываясь кругом.
– Понятно. Я так просто сказал, ты не обижайся. Это счеты моего отца. Да будет земля ему пухом. Всю жизнь кормил нас, работая бухгалтером в сельском хозяйстве. Они очень дороги мне. Это единственное, что я взял из отцовского наследства. После смерти матери все остальное я поделил между сестренками и братом. Они еще молодые, а я уже старый. Для меня уже никакие богатства не имеют никакого значения.
Он тяжело вздохнул.
Затем разбил молоточком грецкий орех и неторопливо раскрошил старым тупым ножом ядро, положил в щербатую тарелочку и придвинул к попугаю.
– Бери, ешь!
Птичка подлетела и клюнула разок-другой. Затем взлетела и села на белый обезглавленный бюст.
– Нашел куда садиться! – недовольно проворчал Художник – Бог свидетель, что я уронил нечаянно, и его прекрасная голова разбилась вдребезги. Хотел восстановить, склеить ее, но у меня ничего не получилось и я оставил все как есть.
– Лови, лови, лови-ии! – прокричала птичка.
– Кого ловить, что ловить? Глупый ты. Несчастная была очень красивой. Ах, как ее любил! Она была похожа на весну, цветущую весну… Вдруг сбилась с пути. Ушла, оставив мне троих детей. Ничего ее не удержало. Вот такие вот дела. Нет ума – считай пропало!
– Ума, ума, ума! – затараторил попугай.
– Будь у нее ум, разве ушла бы она с другим мужчиной?.. Когда я лепил этот бюст, она еще светилась, была матерью девяти и шестилетних сыновей и трехлетней дочки-красавицы. Не понятно, на что она купилась? Я даже расспрашивать не стал. Иногда, когда встречаю ее в городе, издали узнаю ее походку и перехожу на другую сторону, дабы не встретиться с ней даже взглядом. Слава Богу, все прошло. Падая и вставая, с большим трудом воспитал и поставил на ноги своих детей. Чего только не пришлось нам пережить! Да только кому об этом расскажешь? Разве возможно унять, стереть душевную боль? Ответь мне. Возможно, и тебя кто-то обижал в жизни или выгнал из клетки, раз ты прилетел сюда? Кто знает…
Попугай деловито расхаживал по раме автопортрета Старого художника.
– Лицо! Лицо! Лицо!
– Не лицо, а сплошные морщины, – отвечал старик.
– Щины, щины, щины! – стал повторять попугай.
Теперь он перелетел на другую картину. Она называлась «Мелодия жизни». Удивительное зрелище – три удивительно красивых женщины, совершенно голые, одна из которых держит в руке дутар, переплелись друг с другом и парят в воздухе. Вместе с ними летает-кружит резвый скакун, любуясь нагой красотой женщин.
– Гол, гол, гол!
– Ты слепой и потому несешь чепуху.
Скрипнув, приоткрылась входная дверь. Заглянула дочь Старого художника.
– Дада, здравствуйте, я услышала Ваш голос. С кем это вы разговариваете?
– Да так. Сам с собой, родная моя, Сам с собой…